Но бабушка смотрела под арку дома, где в воротах появилась девушка-почтальон, одна из тысяч беженок, что ночевали на бульваре, дожидаясь своей очереди на красноводский пароход. Ее очередь, видно, была не близко, и девушка днем разносила почту: после двенадцати - газеты, ближе к вечеру - письма. Девушка работала всего неделю, и пока ее никто не боялся: она не успела еще принести ни одной похоронки. А многие даже на нее молились, считая, что у девушки легкая рука. И хотели, чтобы она подольше не уплывала в свой Красноводск. Ей делали подарки - то платок, то подержанное платье или что-нибудь из крупы.

И сейчас на ней было подаренное выцветшее на солнце платье и подаренные туфли со стоптанными каблуками. Волосы девушки, светлые, длинные, были на затылке собраны в пучок и перевязаны лентой, отчего лоб ее казался очень высоким и бледным. Почту она держала в большой корзине…

Теперь ее уже заметили все соседи. Появление почтальона было важнее свары, затеянной горбатой Зейнаб…

Девушка остановилась посредине двора и спросила мягким, непривычным для нашего уха голосом:

- А хде проживают храждане Адихезаловы-е?

Ей указали. Девушка поднялась на крыльцо. Постучала. Дверь приоткрылась, и в проеме появилось Томкино лицо. Почтальон протянула ей желтовато-серый конверт с черными типографскими буквами и, сойдя со ступенек, быстро пошла к воротам.

Двор наш притих.

Зрители на крыше не расходились в терпеливом ожидании. Казалось, что веревки, на которых развешивают белье, сейчас всех нас связали в единый тугой узел. Даже мой пес Дезик сидел тихо под лестницей - собаки обычно чувствуют беду, я где-то читал…

Дворник Захар повернулся спиной к Зейнаб и смотрел на зеленое, с облупившейся краской, крыльцо Адигезаловых…

В наступившей тишине лишь слышались причитания и бормотания Зейнаб. Но они уже не относились к Захару, все это понимали, да никто к ним и не прислушивался. Все, как и Захар, смотрели на зеленое крыльцо.